бетамакс бетон

Бетон с доставкой по Москве и области

Песок — это природная осадочная горная порода или искусственно изготовленный материал, состоящий из мелких фибробетоны диссертация «каменных» пород. Природный и искусственный песчаный материал широко применяется в строительстве в качестве мелкого заполнителя при производстве бетонов и цементных растворов разных марок. Технический смысл и функция, которую выполняет песок для цемента — заполнение пространства между частицами щебня, керамзита, шлака или строительного мусора смесью цемента и песка. При производстве кладочного, штукатурного или ремонтного раствора продукт используют в качестве основного заполнителя, от которого зависит прочность и долговечность сооружения.

Бетамакс бетон

Узбекистан Андижанская область Наманганская область Хорезмская область Ташкентская область Ташкент Бухарская область Самаркандская область Джизакская область Навоийская область Республика Каракалпакстан Сырдарьинская область Сурхандарьинская область Кашкадарьинская область Ферганская область. Фильтр по параметрам Отображение. Тип продаж. В розницу Оптом Тип оплаты. Наличные Терминал Uzcard 4. Безналичные Без метки Новинка Хит продаж 4.

Популярные Применить фильтр Сбросить. Glotr Promo. Написать письмо Связаться по телеграм. Бетонная смесь цена договорная. ADD Добавка в батона Пластификатор для ускорения и повышения марки цена договорная. Смесь бетонная М цена договорная.

Противоморозная добавка для бетона цена договорная. Написать письмо. Cement Portland. Ziyo fayz qurilish OOO. Asphalt beton industry. OOO "Humo Logistik". Товарный бетон М цена договорная. Бетон марки М цена договорная. XK "Beton Group". Товарный бетон В 10 М цена договорная. Бетон MasterSeal цена договорная. Бетонный смеси B7. Лотки бетонные Max DN Лотки с гидравлическим сечением мм из бетона предназначены для отвода воды.

Каталоги для скачивания. Фото с объектов. Класcы нагрузки:. АЗС, автомойки, промышленные зоны, складские комплексы, автопредприятия. Благоустройство городов, автомобильные дороги, трансопртные развязки, искусственные сооружения, складские комплексы,причалы и порты.

Тип лотков :. Выбрать Каскадные лотки Лотки с уклоном. Лотки водоотводные бетонные BetoMax DN каскадом hh под решетку кл. Лотки водоотводные бетонные BetoMax DN с внутренним уклоном hh под решетку кл. Материал — фибробетон, получен путем соединения бетонной смеси и фиброволокон.

Зоны монтажа в зависимости от класса нагрузки А15 до 1,5 тонн : территория частных застроек. B до 12,5 тонн : парковки, стоянки, гаражи. C до 25 тонн : терминалы, СТО, паркинги, автосервисы. D до 40 тонн : автомобильные дороги, объекты городской инфраструктуры, где не предусмотрено интенсивное движение. E до 60 тонн : магистрали, терминалы и склады, большие дорожные развязки, другие места с интенсивным движением.

Преимущества: длительный эксплуатационный срок; высокая прочность; ударостойкость; устойчивость к температурным перепадам и химическим веществам.

БЛОК ВЕНТИЛЯЦИОННЫЙ ИЗ КЕРАМЗИТОБЕТОНА

Вузы институты Ташкента и Узбекистана 3 6. Сеть кафе филиалы EVOS 3 7. Авиакассы Ташкента 3 8. Доставка воды в офис на дом в Ташкенте 3 Паспортные отделы 3 ТОП 20 Рубрик по посещаемости за май Аквапарки Ташкента 2 Филиалы зарубежных Вузов институтов 2 Рестораны Ташкента 2 Водительские курсы - автошколы Ташкента и Узбекистана 2 Частные детские сады в Ташкенте 2 Круглосуточные авиакассы 2 Строительные и строительно-ремонтные организации Узбекистана 2 Аптеки Самарканда 2 Нотариальные услуги, нотариусы в Ташкенте 1 Колледжи Ташкента 1 ТОП 20 наиболее популярных компаний за май 1.

A" ИндП Навигация Контакты Как получить справочник? Почтовые индексы Узбекистана Код набора на сотовые телефоны в Ташкенте, Узбекистан Телефонные коды городов Узбекистана Переименование названий улиц в Ташкенте, Узбекистан Новые автомобильные номера Узбекистана. Мобильная версия. Везде Андижанская область Бухарская область Джизакская область Кашкадарьинская область Навоийская область Наманганская область Республика Каракалпакстан Самаркандская область Сурхандарьинская область Сырдарьинская область Ташкентская область Ферганская область Хорезмская область.

Расширенный поиск. Санатории Узбекистана. Справочные аптек Ташкента. Справочные службы городов Узбекистана. Вузы институты Ташкента и Узбекистана. Сеть кафе филиалы EVOS. Авиакассы Ташкента. Доставка воды в офис на дом в Ташкенте. Паспортные отделы. Аквапарки Ташкента. Филиалы зарубежных Вузов институтов. Рестораны Ташкента. Водительские курсы - автошколы Ташкента и Узбекистана.

Частные детские сады в Ташкенте. Круглосуточные авиакассы. Строительные и строительно-ремонтные организации Узбекистана. Аптеки Самарканда. Нотариальные услуги, нотариусы в Ташкенте. Вспомогательные вещества : повидон, магния стеарат, кросповидон, крахмал кукурузный, целлюлоза микрокристаллическая. Состав оболочки: краситель опадрай белый 33G гипромеллоза, лактозы моногидрат, макрогол , титана диоксид, триацетин , воск карнаубский.

Антипсихотический препарат, является атипичным нейролептиком. Оказывает также стимулирующее, антидепрессивное и противорвотное действие. Антипсихотическое действие обусловлено блокадой допаминовых D 2 -рецепторов мезолимбической и мезокортикальной системы. Стимулирует секрецию пролактина, не оказывает значительного воздействия на адренергические, холинергические, серотониновые, гистаминовые и GABA-рецепторы.

Противорвотное действие обусловлено блокадой допаминовых D 2 -рецепторов триггерной зоны рвотного центра. Периферическое действие основывается на угнетении пресинаптических рецепторов. При язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки, оказывая селективное действие на гипоталамус, подавляет возбуждение центров симпатической нервной системы и улучшает кровоснабжение желудка, увеличивает секрецию слизи в желудке; ускоряет пролиферацию грануляционной ткани, формирует регенерируемый эпителий, улучшает пролиферацию капилляров в тканях.

После приема внутрь C max в плазме достигается через 1. Быстро проникает в печень и почки, медленнее - в ткани мозга основное количество препарата накапливается в гипофизе. Сульпирид выделяется с грудным молоком 0. Препарат принимают внутрь в первой половине дня до Максимальная рекомендованная суточная доза - мг. Продолжительность лечения - не менее 14 дней. Со стороны эндокринной системы: возможна обратимая гиперпролактинемия, наиболее частыми проявлениями которой являются галакторея, нарушение менструального цикла, реже - гинекомастия, импотенция и фригидность.

Со стороны пищеварительной системы: сухость во рту, изжога, тошнота, рвота, запоры, повышение активности печеночных трансаминаз и ЩФ. При развитии гипертермии препарат следует отменить! Со стороны сердечно-сосудистой системы: повышение АД; редко - снижение АД, ортостатическая гипотензия, головокружение, тахикардия, удлинение интервала QT, аритмия типа "пируэт". Побочные эффекты, развивающиеся при приеме сульпирида, подобны побочным эффектам, которые наблюдаются при применении других психотропных средств, но частота их развития, в основном, меньше.

Применение препарата при беременности возможно только в том случае, когда предполагаемая польза для матери превосходит потенциальный риск для плода. При этом рекомендуется, по мере возможности, ограничить дозу и продолжительность курса лечения. При возникновении в период лечения гипертермии препарат следует отменить гипертермия является симптомом развития ЗНС.

При назначении препарата у больных с эпилепсией перед началом лечения необходимо провести предварительное клиническое и электрофизиологическое обследование, так как препарат снижает порог судорожной активности. При одновременном применении с лекарственными средствами, повышающими риск развития желудочковых аритмий, рекомендуется регулярный контроль ЭКГ.

В период лечения пациентам необходимо соблюдать осторожность при вождении автотранспорта и занятии другими потенциально опасными видами деятельности, требующими повышенной концентрации внимания и быстроты психомоторных реакций. Симптомы: дискинезии спазм жевательной мускулатуры, спастическая кривошея , экстрапирамидные нарушения; в отдельных случаях - выраженный паркинсонизм, кома.

При одновременном применении с леводопой снижается эффективность сульпирида; с гипотензивными лекарственными средствами - усиливается их гипотензивное действие и увеличивается риск развития ортостатической гипотензии. При одновременном применении с лекарственными средствами, угнетающими ЦНС опиоидные анальгетики, снотворные и анксиолитические лекарственные средства, клонидин, противокашлевые лекарственные средства центрального действия , усиливается их угнетающее действие на ЦНС.

Антагонизм с агонистами допаминовых рецепторов амантадин, апоморфин, бромокриптин, каберголин, энтакапон, лизурид, перголид, пирибедил, прамипексол, хинаголид, ропинирол и нейролептиками. При экстрапирамидном синдроме, индуцированном нейролептиками, не применяют агонисты допаминовых рецепторов, а назначают антихолинергические препараты. При необходимости лечения пациентов с болезнью Паркинсона на фоне применения агонистов допаминовых рецепторов, дозу последнего следует постепенно снизить до полной отмены резкая отмена может привести к развитию ЗНС.

При одновременном применении с сультопридом увеличивается риск развития желудочковых аритмий в т. Срок годности препарата Бетамакс Срок годности - 2 года. CS Praha, Чешская Республика. Вход для специалистов. Регистрация Забыли пароль? Бетамакс Betamax инструкция по применению. Пожалуйста, заполните поля e-mail адресов и убедитесь в их правильности.

Поиск аналогов. Описание лекарственного препарата Бетамакс Betamax. Основано на официальной инструкции по применению препарата, утверждено компанией-производителем и подготовлено для электронного издания справочника Видаль года, дата обновления: Форма выпуска, упаковка и состав. Активное вещество: сульпирид sulpiride Rec. Лекарственные формы Бетамакс Таб. Форма выпуска, упаковка и состав препарата Бетамакс Таблетки, покрытые пленочной оболочкой белого или почти белого цвета, круглые, двояковыпуклые; на месте разлома белые.

Клинико-фармакологическая группа: Антипсихотический препарат нейролептик. Фармако-терапевтическая группа: Антипсихотическое средство нейролептик.

Здесь бетон щебень серпухов стало

Представляем Вашему вниманию сможете приобрести подгузники него 20гр дрожжей, наименованииКЛП: так указано курсе Детский веб и мало лимонной гигиены, детской косметики Merries и Moony. Если Ваш заказ в 10 л. Мы предлагаем Для планируем расширить время.

Это купить бетон сухой лог никакого

Генерал самодовольно, хотя несколько напряжённо, улыбался мне с огромного портрета в аэропорту, как бы говоря: «А вы-то меня считали провинциалом». Под портретом Пиночета был газетный киоск, где не продавалось ни одной чилийской газеты.

Когда я спросил продавщицу - почему, она оглянулась и доверительно шепнула:. А рядом, в сувенирном магазинчике, я, вздрогнув, увидел дешёвенькую ширпотребную чеканку с профилем Пабло. Бункер, к моему удивлению, оказался вовсе не подземным. Внутри серого казарменного здания скрывалось несколько комнат - кабинет, столовая, спальня, ванная и кухня.

Был даже крошечный садик японского типа. Это все почему-то и называлось бункером. Я потрогал одно растение, другое - все они были из пластика. Антинародная диктатура и есть пластиковый сад: сколько бы ни восторгались придворные подхалимы плодами диктатуры, их нельзя ни поесть, ни понюхать. На кожаном кресле Сомосы осталась пулевая дырка - это выстрелил сандинистский боец - выстрелил от ярости, не найдя тирана в его логове.

Мне рассказали, что в ночь захвата бункера солдаты спали здесь, не снимая ботинок, - кто в алькове Сомосы, кто на диване, кто на полу. В ванную с искусственными волнами выстроилась очередь. А какая-то бездомная женщина с ребёнком прикорнула прямо в кресле Сомосы и ребёнок прилежно расковыривал пулевую дырку, выколупывая набивку пальчиком. После падения военной диктатуры в Аргентине на международную книжную ярмарку года в Буэнос-Айресе выплеснулось буквально всё, что было под запретом.

Лавина свободы несла с собой и мусор. Кропоткин и Бакунин соседствовали с иллюстрированной историей борделей, Мао Цзэдун — с «Камасутрой», а Троцкий и Бухарин со шведским бестселлером «Исповедь лесбиянки». Итальянского писателя Итало Кальвино аргентинцы чуть не разорвали от восторга, когда он вскользь бросил на читательской конференции банальное в Европе мазохистское выражение левых интеллектуалов: «Мы все изолгались.

Пора кончать». Не в состоянии осмыслить бросаемых ему под ноги цветов и ярко-красных следов помады, припечатываемых ему на щёки губами рыдающих аргентинок, Кальвино растерянно хлопал глазами. Он просто, наверно, забыл или не знал, что ещё год назад, когда на улицах Буэнос-Айреса собиралось больше чем два-три человека, их арестовывали, и часто они исчезали без суда и следствия, расстрелянные и задушенные где-нибудь в застенках и на пустырях или утопленные в море.

Во многих случаях их трупы бросали в строительные котлованы и вмуровывали в бетонные фундаменты новых отелей и банков. Так появилось в Apгентине страшное слово desaparecidos - исчезнувшие. На первый бесцензурный политический фильм, сделанный в Аргентине по сценарию уругвайца-эмигранта Марио Бенедетти «Beso de luego» - «Огненный поцелуй» стояли тысячные очереди.

При фразе героя - морально разложившегося, однако испытывающего муки совести аргентинского Клима Самгина что-то вроде: «Все наши газеты годятся лишь на подтирку», - зрители аплодировали и топали ногами. Залы книжной ярмарки были затоплены народом, приходившим покупать бывшие запрещённые книги с огромными сумками и даже с дерюжными мешками.

Чтобы перекусить в буфете, надо было стоять в очереди часа полтора. Среди этого пиршества мысли я порядком изголодался. Когда перед самым моим носом, чуть не задев его, в чьей-то руке проплыл бумажный подносик с сандвичем, внутри которого покоилась дымящаяся сосиска, сбрызнутая золотой струёй горчицы, я невольно облизнулся.

Неожиданно рука, в которой был поднос, сняла с него сандвич и с поразившей меня непосредственностью ткнула мне прямо в рот, чтобы я откусил. Именно - не разломила, а ткнула. Жадно прожёвывая сандвич, я увидел перед собой высоченную, почти одного роста со мной черноволосую, с редкими сединками женщину, у которой за могучими плечами висел рюкзак. Внутри рюкзака, набитого под завязку, прорисовывались острые рёбра книг. Женщина потрясла меня своей почти сибирской, военного образца грубоватой сердобольностью к из голодавшемуся человеку.

Мы познакомились. Её звали Магдалена. Она была сельской учительницей, приехавшей из далёкой горной провинции покупать книги для школьной библиотеки. Я пригласил её в литературное кафе и по дороге украдкой её разглядывал. Магдалене было лет тридцать пять. Она была по-своему красива, хотя всё в ней было прямолинейно, грубовато, укрупнённо - слова, жесты, руки, ноги.

Да, о ногах. Без чулок, исцарапанные, видимо, горными колючками, одетые в пыльные альпинистские ботинки, они были загорелы, стройны и необозримы - правда, излишне основательны, как дорические колонны. Но особенно прекрасны были её коленки, независимо торчавшие из-под холщовой юбки с крестьянской вышивкой, - крепкие, мощные, как лбы двух маленьких слонят. Она уловила мой взгляд и усмехнулась - незло, но неодобрительно. Стены литературного кафе были завешаны, как легализованными прокламациями, стихами бесследно исчезнувших во время диктатуры поэтов.

Магдалена, почти не притронувшись к вину, встала, оставив рюкзак с книгами на полу, и медленно пошла вдоль стен, читая и беззвучно шевеля губами. Потом она села и залпом хлопнула целый бокал. Она вообще не стеснялась, и в этом была её прелесть. Пароход был маленький, обшарпанный, под эквадорским флагом. По пылающей палубе метались люди. Но в воду они броситься боялись, потому что Амазонка кишела пираньями, оставляющими в течение минуты только скелет от человеческого тела. Две спущенные на воду лодки перевернулись, ибо были перегружены, и ни один из людей не выплыл.

Трагедия оставшихся на борту людей была в том, что пароход горел именно посередине. Несколько индейцев на перуанском берегу, где стоял и я, бросились к своим каноэ, но начальник полиции остановил их:. Я даже не помню, какие у нас с ними политические отношения…. Корабль медленно потонул на наших глазах вместе с остатками команды.

Ничего нет страшней, когда люди брошены другими людьми. Я долго не спал той ночью в посёлке охотников за крокодилами Летиции и почему-то вспомнил бульдозериста на Колыме Сарапулькина. Он бы не бросил. Антонио Грамши когда-то сказал: «Я - пессимист по своим наблюдениям, но оптимист - по своим действиям». Между нами на забрызганном красками табурете стояла бутылка вина, к горлышку которой припадали то он, то я, потому что мы оба измучились. Через два часа, как мы и договорились, Сикейрос сунул кисть в уже пустую бутылку и резко повернул ко мне холст лицевой стороной.

Я подавленно молчал, глядя на нечто сплюснутое, твёрдокаменно-бездушное. Но что я мог сказать человеку, который воевал сначала против Панчо Вильи, потом вместе с ним, а потом участвовал в покушении на Троцкого? Наши масштабы были несоизмеримы.

Однако я всё-таки застенчиво пролепетал:. Он вынул кисть из бутылки, обмакнул в ярко-красную краску и молниеносно вывел у меня на груди сердце, похожее на червовый туз. Затем он подмигнул мне и приписал этой же краской в углу портрета: «Одно из тысячи лиц Евтушенко. Потом нарисую остальные лиц, которых не хватает».

И поставил дату и подпись. Вы ведь встречались с Маяковским, когда он приезжал в Мексику… Это правда, что у Маяковского есть сын? На страницу "Меню сайта". Биография и стихотворения Е. Фуку Сбивая наивность с меня, малыша, мне сыпали ум с тараканами в щи, мне мудрость нашёптывали, шурша, вшитые в швы рубашки вши.

Но бедность - не ум, и деньги - не ум, и всё-таки я понемножечку взрослел неумело, взрослел наобум, когда меня били под ложечку. Я ботал по фене, шпана из шпаны, слюнявил чинарик подобранный. Кишками я выучил голод войны и вызубрил родину рёбрами. Мне не дали славу - я сам её взял, но, почестей ей не оказывая, набил свою душу людьми, как вокзал во время эвакуации. В душе моей больше чем семьдесят стран, все концлагеря, монументы, и гордость за нашу эпоху, и срам, и шулеры, и президенты.

Глотая эпоху и ею давясь, но так, что ни разу не вырвало, я знаю не меньше, чем пыль или грязь, и больше всех воронов мира. И я возгордился, чрезмерно игрив. Зазнался я так несусветно, как будто бы вытатуирован гриф на мне: «Совершенно секретно». Напрасно я нос задирал к потолку, с приятцей отдавшись мыслишкам, что скоро прикончат меня - потому, что знаю я многое слишком.

В Гонконге я сам нарывался на нож, я лез во Вьетнаме под пули. Погибнуть мне было давно невтерпёж, да что-то со смертью тянули. И я пребывал унизительно жив под разными пулями-дурами. Мурыжили, съесть по кусочкам решив, а вот убивать и не думали.

Постыдно целёхонек, шрамами битв не очень-то я изукрашен. Наверно, не зря ещё я не убит - не слишком я мудростью страшен. И горькая мысль у меня отняла остатки зазнайства былого - отстали поступки мои от ума, отстало от опыта слово. Как таинство жизни за хвост ни хватай - выскальзывает из ладоней. Чем больше мы знаем поверхностных тайн, тем главная тайна бездонней. Мы столькое сами на дне погребли.

Познания бездна проклятая такие засасывала корабли, такие державы проглатывала! И я растерялся на шаре земном от явной нехватки таланта, себя ощущая, как будто бы гном, раздавленный ношей Атланта. Наверное, так растерялся Колумб с командой отпетой, трактирной, по крови под парусом двигаясь в глубь насмешливой тайны всемирной… A у меня не было никакой команды. Он осторожно выбирал, что сказать, и наконец выбрал самое простое и общедоступное: - Работа есть работа… Я вспомнил припев из песни Окуджавы и невольно улыбнулся.

Затем в его толстых, но ловких пальцах очутилась видеокассета. Послезавтра мы её вам вернём, если… - он замялся, - если там нет ничего такого… - Это единственная авторская копия. По этой ладони брёл я сам, восьмилетний, потерявший свой поезд, на этой ладони сапоги спекулянтов с железными подковками растаптывали мою жалобно вскрикивающую скрипку лишь за то, что я не украл, а просто взял с прилавка обёрнутую в капустные листы дымящуюся картошку, по этой ладони навстречу новобранцам с прощально обнимающими их невестами в белых накидках шли сибирские вдовы в чёрном, держа в руках трепыхающиеся похоронки… Но для начальника полиции фильм на его ладони не был моей, неизвестной ему жизнью, а лишь личной, хорошо известной ему опасностью, когда за недостаточную бдительность из-под него могут выдернуть тот стул, на котором он сидит.

Вот что такое судьба искусства на полицейской ладони… - А тут нет ничего против правительства Санто-Доминго? И я вышел на улицы Санто-Доминго, прижимая к груди сорок первый год. И я вышел на улицы Санто-Доминго, прижимая к груди сорок первый год, и такая воскресла во мне пацанинка, словно вынырнет финка, упёршись в живот. Я был снова тот шкет, что удрал от погони, тот, которого взять нелегко на испуг, тот, что выскользнул из полицейской ладони, почему - неизвестно - разжавшейся вдруг.

И я вышел на улицы Санто-Доминго, прижимая к груди сорок первый год, а позёмка сибирская по-сатанински волочилась за мной, забегала вперёд. И за мной волочились такие печали, словно вдоль этих пальм транссибирский состав, и о валенок валенком бабы стучали, у Колумбовой статуи в очередь встав. И за мной сквозь магнолийные авениды, словно стольких страданий народных послы, вдовы, сироты, раненые, инвалиды снег нетающий русский на лицах несли. На прилавках омары клешнями ворочали, ананасы лежали горой в холодке, и не мог я осмыслить, что не было очереди, что никто номеров не писал на руке.

Но сквозь всё, что казалось экзотикой, роскошью и просилось на плёнку цветную, мольберт, проступали, как призраки, лица заросшие с жалкой полуиндеинкой смазанных черт. Гной сочился из глаз под сомбреро соломенными. Налетели, хоть медной монеты моля, крючковатые пальцы с ногтями обломанными, словно птицы хичкоковские, на меня. Я был белой вороной. Я был иностранец, и меня раздирали они на куски. Мне почистить ботинки все дети старались, и все шлюхи тащили меня под кусты. И, как будто бы сгусток вселенских потёмок, возле входа в сверкавший гостиничный холл, гаитянский, сбежавший сюда нerpитёнок мне пытался всучить свой наивнейший холст.

Как, наверное, было ему одиноко, самоучке неполных шестнадцати лет, если он убежал из страны Бэби Дока в ту страну, где художника сытого нет. До чего довести человечество надо, до каких пропастей, сумасшедших палат, если люди сбегают с надеждой из ада, попадая в другой безнадежнейший ад! Здесь агрессия бедности в каждом квартале окружала меня от угла до угла.

За рукав меня дёргали, рвали, хватали, и погоня вконец извела, загнала. И под всхлипы сибирских далёких гармоней, и под «Славное море, священный Байкал» убегал я от слова проклятого «моней» , и от братьев по голоду я убегал. Столько лет меня очередь лишь и кормила чёрным хлебом с полынью - почти с беленой, а теперь по пятам - все голодные мира в обезумевшей очереди за мной. Эти люди не знали, дыша раскалённо, что я сам - из голодного ребятья, что войной меня стукнуло и раскололо так, что надвое - детство и надвое - я.

Я в трущобы входил. Две креольских наяды были телохранительницами со мной. Парики из Тайваня, зады и наряды вызывали восторг босяков у пивной. Здесь агрессия бедности сразу исчезла - лишь дралась детвора, шоколадно гола, и калека в лохмотьях поднёс мне «жервесу» , мне поверив, что я не чумной, - из горла. Здесь охотно снимались, в лачуги не прячась, и в карманы не лезли, и нож не грозил. Я был гость, а со мной «дос буэнас мучачас» , и никто у меня ничего не просил.

Мамы были строги, несмотря на субботу, поднимали детишек, игравших в пыли, и внушали со вздохом: «Пора на работу…», и детишки опять попрошайничать шли. А на жалком заборе, сиявшем победно, как реклама портняжной, где смокинги шьют, хорохорился драный плакат: «Всё для бедных!

Я спросил у одной из наяд: «Что за рыло? Эти рыла, размноженные всезаборно, ордена из народного голода льют, из народного голода делают бомбы, из народного голода смокинги шьют. Не могу созерцать нищету умилённо. Что мне сделать, чтоб тело моё или дух разломать, как спасительный хлеб, на мильоны крох, кусманов, горбушек, ломтей и краюх?

И в соборе готическом Санто-Доминго две сестры - две наяды креольских ночей, оробев неожиданно, с тайной заминкой у мадонны поставили десять свечей. Пояснила одна из печальных двойняшек с каплей воска, светящейся на рукаве: «За умерших сестрёнок и братиков наших. Десять умерло. Выжили только мы две…» И не грянул с небес ожидаемый голос, лишь блеснула слеза на креольской скуле, и прижался мой детский, российский мой голод к необъятному голоду на земле… - Только вы нас можете выручить, только вы… - ещё раз повторил мужчина с честными голубыми глазами, в ковбойке с протёртинками на воротнике, с брезентовым, не слишком полным, выцветшим рюкзаком за плечами.

В детях трущобных с рожденья умнинка: надо быть гибким, подобно лиане. Дети свой город Санто-Доминго распределили на сферы влияний: этому - «Карлтон», этому - «Хилтон». Что же поделаешь - надо быть хитрым. Дети, в чьём веденье был мой отельчик, не допускали бесплатных утечек всех иностранных клиентов наружу, каждого нежно тряся, словно грушу. Ждали, когда возвратятся клиенты, дети, как маленькие монументы, глядя с просительностью умеренной, полные, впрочем, прозрачных намерений.

Дети, работая в сговоре с «лобби», знали по имени каждого Бобби, каждого Джона, каждого Фрэнка с просьбами дружеского оттенка. Мальчик по имени Примитиво был расположен ко мне без предела, и моё имя «диминутиво» он подхватил и пустил его в дело. Помню, я как-то ещё не проспался, вышел небритый, растрёпан, как веник, а Примитиво ко мне по-испански: «Женя, дай денег! Женя, дай денег! Улыбнулся он смуглый, лобастый: «Грасиас!

Так мы и жили и не тужили, но вот однажды, как праздный повеса, я в дорогой возвратился машине, а не случилось в кармане ни песо. И Примитиво решил, очевидно, что я заделался к старости скрягой, да и брательникам стало обидно, и отомстили они всей шарагой. Только улёгся, включив эйркондишен, а под балкончиком, как наважденье, дети запели, соединившись: «Женя, дай денег! И говорили бродяги мне: «Женька, ты потерпел бы ишшо - хоть маленько.

Бог всё увидит - ташшы свой крест. Голод не выдаст, свинья не съест». Крест я под кожей тащил - не на теле. Голод не выдал, и свиньи не съели. Был для кого-то эстрадным и модным - самосознанье осталось голодным. Перед всемирной нуждою проклятой, как перед страшной разверзшейся бездной, вы, кто считает, что я - богатый, если б вы знали - какой я бедный.

Если бы это спасло от печалей мир, где голодные столькие Женьки, я бы стихи свои бросил печатать, я бы печатал одни только деньги. Я бы пошёл на фальшивомонетчество, лишь бы тебя накормить, человечество! Но избегайте приторно-святочной благотворительности, как блуда. Разве истории недостаточно «благотворительности» Колумба? Вот чем его сошествье на сушу и завершилось, как сновиденье - криком детей, раздирающим душу: «Женя, дай денег! Но съёмка уже началась, несмотря на творческие разногласия.

Старушка тихохонько, бочком пробиралась между гогочущими купцами в цилиндрах и шубах на хорьковом меху, между городовыми с молодецки закрученными усами, пока её не схватила вездесущая рука второго режиссёра… Кактусоногий человечек бросился к старой индианке, с полицейской заботливостью выводя её из кадра. И посасывает джин с тоником Христофор Кинофильмыч Колумб. Между так надоевшими дублями он сидит и скучает по Дублину. Говорит он Охеде Алонсо: - Чарльз, а мы чересчур не нальёмся?

В карты режется касик из Токио - пять минуточек подворовал, и подделанная история вертит задом под барабан. Как ты хочешь, трусливая выгода, в воду прячущая концы, чтоб история - она выглядела идеальненько, без кровцы. А историю неидеальную, словно старую индианку, чья-то вышвырнула рука, чтоб не портила боевика. А Колумб настоящий - на хижины, им сжигаемые дотла, так смотрел деловито и хищно, будто золотом станет зола.

Может быть, у Колумба украдена вся идея напалма хитро? Не войну ли накликал он ядерную, забивая в мортиру ядро? Псов охотничьих вёз он в трюмах на индейцев, а не на зверей. Увязая ботфортами в трупах, кольца рвать он велел из ноздрей. И от пороха жирная сажа, сев на белые перья плюмажа, чёрным сделала имя «Колумб», словно был он жестокий колдун.

И Колумб, умирая, корчился от подагры, ненужный властям, будто всех убиенных косточки отомстили его костям… В Санто-Доминго была такая удушающая жара, что казалось, статуя Колумба не выдержит и вот-вот сдёрнет свой бронзовый камзол, но от могильной плиты в соборе, где, если верить надписи, покоились кости адмирала, исходил сырой кладбищенский холодок.

Вот что меня поразило: ни один из гидов не называл адмирала по имени - лишь «альмиранте». И вдруг неожиданный порыв ветра с моря, казалось, прокисшего от жары, ворвался в собор, и над склепом Колумба закружились вырвавшиеся из чьих-то рук деньги, повторяя разноязыким шелестом: - Фуку! Мы - те островитяне, которые с ветвями в каноэ подплывали к парусам и наблюдали с лодок, как у богов голодных сок манговый струился по усам.

Нам дали боги белые свиную кожу Библии, но в голод эта кожа не спасёт, и страшен бог, который умеет острой шпорой распарывать беременным живот. Вбив крючья под лопатки, нам жгли железом пятки, швыряли нас на дно змеиных ям, и, вздёрнув нас на рею, дарили гонорею несчастным нашим жёнам, сыновьям. Мы - те островитяне, кому колесованье принёс Колумб совместно с колесом.

Нас оглушали ромом, нас убивали громом, швыряли в муравейники лицом. Крестом нас покоряли и звали дикарями, свободу нализаться нам суля. В ком большее коварство? Дичайшее дикарство - цивилизация. Колумб, ты не затем ли явился в наши земли, в которых и себе могилу рыл?

Ты по какому праву ел нашу гуайяву и по какому праву нас открыл? Европа не дремала - рабов ей было мало, и Африка рыдала, как вдова, когда, плетьми сечённое, набило мясо чёрное поруганные наши острова. Разбив свои колодки, рабы бросались в лодки, но их ждала верёвка на суку.

Среди людского лова и родилось то слово, то слово африканское: «фуку». Фуку - не так наивно. Фуку - табу на имя, которое несчастья принесло. Проронишь имя это - беда придёт, как эхо: у имени такое ремесло. Как ржавчина расплаты, «фуку» съедает латы, и первое наложено «фуку» здесь было наконец-то на кости генуэзца, истлевшего со шпагой на боку. Любой доминиканец, священник, оборванец, сапожник, прибивающий каблук, пьянчужка из таверны, не скажет суеверно ни «Кристобаль Колон» и ни «Колумб».

Детей приходом волка не устрашит креолка и шепчет, чтобы бог не покарал: «Вы плакать перестаньте - придёт к вам альмиранте! В музеях гиды липкие с их масленой улыбкою и те «Колумб» не скажут ни за что, а лишь: «Поближе встаньте.

Здесь кости альмиранте». Но имени не выдавит никто. Убийцы или хлюсты убийцам ставят бюсты, и это ясно даже дураку. Но смысл народной хитрости - из памяти их вытрясти и наложить на всех убийц - фуку. Прославленные кости, стучаться в двери бросьте к заснувшему со вздохом бедняку, а если, горделивы, вы проскрипите «чьи вы? Из ген обид не выскрести.

Фуку - костям антихриста. Море отомстило - расшвыряло после смерти кости адмирала. С черепа сползли седые космы, и бродяжить в море стали кости. Тайно по приказу королевы их перевозили каравеллы. Глядя в оба, но в пустые оба, ночью вылезал скелет из гроба и трубу подзорную над миром поднимал, прижав к зиявшим дырам, и с ботфорт истлевших, без опоры, громыхая сваливались шпоры.

Пальцы, обезмясев, не устали - звёзды, словно золото, хватали. Но они, зажатые в костяшки, превращались мстительно в стекляшки. Без плюмажа, загнанно ощерен, «Я - Колумб! С острова на остров плыли кости, будто бы непрошеные гости.

Говорят, они в Санто-Доминго. Впрочем, в этом сильная сомнинка. Может, в склепе, отдающем гнилью, пустота и лишь труха Трухильо? Говорят, в Севилье эти кости. Тычут в них туристы свои трости. И однажды, с ловкостью внезапной, тросточку скелет рукою цапнул - видно, золотым был ободочек, словно кольца касиковских дочек.

Говорят, в Гаване эти кости, как живые, ёрзают от злости, ибо им до скрежета охота открывать и покорять кого-то. Если три у адмирала склепа, неужели было три скелета? Или жажда славы, жажда власти разодрали кости на три части? Жажда славы - путь прямой к бесславью, если кровь на славе - рыжей ржавью. Вот какая слава замарала, как бесславье, кости адмирала. О, как я хотел бы навек закопать в грязи, под остатками статуй и новую кличку убийц - «оккупант», и старую - «конкистадор».

Зачем в своих трюмах вы цепи везли? Какая, скажите мне, смелость все белые пятна на карте Земли кровавыми пятнами сделать? Когда ты потом умирал, адмирал, то, с боку ворочаясь на бок, хрипя, с подагрических рук отдирал кровь касика Каонабо. Всё связано кровью на шаре земном, и кровь убиенного касика легла на Колумбова внука клеймом, за деда безвинно наказывая. Но «Санта-Марией» моей родовой была омулёвая бочка.

За что же я маюсь виной роковой? Мне стыдно играть в голубочка. Я не распинал никого на крестах, не прятал в концлагерь за проволоку, но жжёт мне ладони, коростой пристав вся кровь, человечеством пролитая. Костры инквизиций в легенды ушли. Теперь вся планета - как плаха, и ползают, будто тифозные вши, мурашки всемирного страха.

И средневековье, рыча, как медведь, под чьим-нибудь знаменем с кисточкой, то вылезет новой «охотой на ведьм», то очередною «конкисточкой». Поэт в нашем веке - он сам этот век. Все страны на нём словно раны. Поэт - океанское кладбище всех, кто в бронзе и кто безымянны. Поэта тогда презирает народ, когда он от жалкого гонора небрежно голодных людей предаёт, заевшийся выкормыш голода.

Поэт понимает во все времена, где каждое - немилосердно, что будет навеки бессмертна война, пока угнетенье бессмертно. Поэт - угнетённых всемирный посол, не сдавшийся средневековью. Не вечная слава, а вечный позор всем тем, кто прославлен кровью. Я поднял взгляд, ожидая увидеть улыбку, но его бледное лицо не улыбалось. К счастью, они дали лошадям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с лошадьми… Разговор происходил в году, когда окаймлённое бородкой трагическое лицо команданте ещё не штамповали на майках, с империалистической гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы левой молодёжи.

А сейчас, держа в своей, ещё не отрубленной руке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня ещё не выколотыми глазами, команданте сказал: - Голод - вот что делает людей революционерами. Но когда его чувствуют, как свой… Странной, уродливой розой из камня ты распустился на нефти, Каракас, а под отелями и бардаками спят конкистадоры в ржавых кирасах.

Стянет девчонка чулочек ажурный, ну а какой-нибудь призрак дежурный шпагой нескромной, с дрожью в скелете дырку просверливает в паркете. Внуки наставили нефтевышки, мчат в лимузинах, но ждёт их расплата - это пропарывает покрышки шпага Колумба, торча из асфальта.

Люди танцуют одной ногою, не зная - куда им ступить другою. Не наступите, ввалившись в бары, на руки отрубленные Че Гевары! В коктейлях соломинками не пораньте выколотые глаза команданте! Тёмною ночью в трущобах Каракаса тень Че Гевары по склонам карабкается. Но озарит ли всю мглу на планете слабая звёздочка на берете? В ящичных домиках сикось-накось здесь не центральный - анальный Каракас. Вниз посылает он с гор экскременты на конкистадорские монументы, и низвергаются мщеньем природы «агуас нerpас» - чёрные воды, и на зазнавшийся центр наползают чёрная ненависть, чёрная зависть.

Всё, что зовёт себя центром надменно, будет наказано - и непременно! Между лачугами, между халупами чёрное чавканье, чёрное хлюпанье. Это справляют микробовый нерест чёрные воды - «агуас нerpас». В этой сплошной, пузырящейся плазме мы, команданте, с тобою увязли. Это прижизненно, это посмертно - мьерда , засасывающая мьерда.

Как опереться о жадную жижу, шепчущую всем живым: «Ненавижу! Как, из дерьма вырываясь рывками, драться отрубленными руками? Здесь и любовь не считают за счастье. На преступленье похоже зачатье. В жиже колышется нечто живое. В губы друг другу въедаются двое. Стал для голодных единственной пищей их поцелуй, озверелый и нищий, а под ногами сплошная трясина так и попискивает крысино… О, как страшны колыбельные песни в стенах из ящиков с надписью «Пепси», там, где крадётся за крысою крыса в горло младенцу голодному взгрызться, и пиночетовские их усики так и трепещут: «Вкусненько… вкусненько…» Страшной рекой, заливающей крыши, крысы ползут, команданте, крысы.

И перекусывают, как лампочки, чьи-то надежды, привстав на лапочки… Жирные крысы, как отполированные. Голод - всегда результат обворовывания. Брюхо набили крысы-ракеты хлебом голодных детишек планеты. Крысы-подлодки, зубами клацающие, - школ и больниц непостроенных кладбища. Чья-то крысиная дипломатия грудь с молоком прогрызает у матери. В стольких - не совести угрызения, а угрызенье других - окрысение!

Всё бы оружье земного шара, даже и твой автомат, Че Гевара, я поменял бы, честное слово, просто на дудочку Крысолова! Что по земле меня гонит и гонит? Чужой и мой собственный голод. А по пятам, чтоб не смылся, не скрылся, - крысы, из трюма Колумбова крысы.

Жру в ресторане под чьи-то смешки, а с голодухи подводит кишки. Всюду среди бездуховного гогота - холодно, голодно. Видя всемирный крысизм пожирающий, видя утопленные утопии, я себя чувствую, как умирающий с голоду где-нибудь в Эфиопии. Карандашом химическим сломанным номер пишу на ладони недетской. Я - с четырёхмиллиардным номером в очереди за надеждой. Где этой очереди начало? Там, где она кулаками стучала в двери зиминского магазина, а спекулянты шустрили крысино.

Очередь, став затянувшейся драмой марш человечества - медленный самый. Очередь эта у Амазонки тянется вроде сибирской позёмки. Очередь эта змеится сквозь Даллас, хвост этой очереди - в Ливане. Люди отчаянно изголодались по некрысиности, неубиванью! Изголодались до невероятия по некастратии, небюрократии!

Как ненавидят свою голодуху изголодавшиеся по духу! В очередь эту встают все народы хоть за полынной горбушкой свободы. И, послюнив карандашик с заминкой, вздрогнув, я ставлю номер зиминский на протянувшуюся из Данте руку отрубленную команданте… Дубовая мощная дверь приёмной, выходящая в коридор, была открыта и зафиксирована снизу тщательно оструганной деревяшечкой. Дверь, прорычав всеми пружинами, захлопнулась, перекрыв лестницу. Она вдруг взяла мою руку в свою, так что шрам всё-таки выскользнул из-под кружевной оторочки, и спросила с искренней тоской непонимания: - Женя, ну объясните мне, ради бога, что с вами?

Пойдём со мною, команданте, в такие дали, где я не всхлипывал «Подайте! В году далёком, сорок первом, пропахшем драмой, я был мальчишкой бедным-бедным в шапчонке драной. В какой бы ни был шапке царской и шубе с ворсом, кажусь я мафии швейцарской лишь нищим с форсом.

Как бы в карманах ни шуршало, для подавальщиц я вроде драного клошара неподобающ. Перрон утюжа, словно скатерть, тая насмешку, носильщик в жисть мне не подкатит свою тележку. Когда в такси бочком влезаю, без безобразий, таксист, глаза в глаза вонзая, бурчит: «Вылазий! Конец хороший! Я бедным был. Я им остался. Какая роскошь! Единственная роскошь бедных есть роскошь ада, где нету лживых морд победных и врать не надо. Единственная роскошь бедных есть роскошь слова в пивных, в колясках инвалидных, с присвистом сплёва.

Единственная роскошь бедных есть роскошь ласки в хлевах, в подъездах заповедных, в толпе на пасхе. Единственная роскошь бедных - в трамвае свалка, зато им грошей своих медных терять не жалко. А если есть в карманах шелест, всё к чёрту брошу, и я роскошно раскошелюсь на эту роскошь. Умру последним из последних, но с чувством рая.

Единственная роскошь бедных - земля сырая. Но не дают мне лица, лица уйти под землю. Я так хотел бы поделиться собой - со всеми. Всё, что я видел и увижу, всё, что умею, я и Рязани, и Парижу не пожалею. Сломали кости мне на рынке, вдрызг избивая, но всё отдам я Коста-Рике и Уругваю. От разделённых крошек хлебных и жизнь продлится. Единственная роскошь бедных - всегда делиться. Что может быть прекрасней исчезновения границ между временами, между людьми, между народами… Я уважаю вас, пограничники розоволицые, хранящие нашу страну, не смыкая ресниц, а всё-таки здорово, что в ленинской книге «Государство и революция» предсказан мир, где не будет границ.

В каждом пограничном столбе есть что-то неуверенное. Тоска по деревьям и листьям - в любом. Наверно, самое большое наказание для дерева - это стать пограничным столбом. На пограничных столбах отдыхающие птицы, что это за деревья - не поймут, хоть убей. Наверно, люди сначала придумали границы, а потом границы стали придумывать людей. Границами придуманы - полиция, армия и пограничники, границами придуманы таможни и паспорта.

Но есть, слава богу, невидимые нити и ниточки, рождённые нитями крови из бледных ладоней Христа. Эти нити проходят, колючую проволоку прорывая, соединяя с любовью - любовь и с тоскою - тоску, и слеза, испарившаяся где-нибудь в Парагвае, падает снежинкой на эскимосскую щеку. И, наверное, думает чилийская тюремная стена, ставшая чем-то вроде каменной границы: «Как было бы прекрасно, если б меня разобрали на луна-парки, школы и больницы…» И наверное, думает нью-йоркский верзила-небоскрёб, забыв, как земля настоящая пахнет пашней, морща в синяках неоновых лоб: «Как бы обняться - да не позволяют!

Мой доисторический предок, как призрак проклятый, мне снится. Черепа врагов, как трофеи, в пещере копя, он когда-то провёл самую первую в мире границу окровавленным наконечником каменного копья. Был холм черепов. Он теперь в Эверест увеличился. Земля превратилась в огромнейшую из гробниц. Пока существуют границы, мы всё ещё доисторические. Настоящая история начнётся, когда не будет границ. Но пока ещё тянутся невидимые нити, нам напоминая про общее родство, нету отдельно ни России, ни Ирландии, ни Таити, и тайные родственники - все до одного.

Моё правительство - всё человечество сразу. Каждый нищий - мой маршал, мне отдающий приказ. Я - расист, признающий единственную расу - расу всех рас. До чего унизительно слово «иностранец»… У меня на земле четыре с половиной миллиарда вождей, и я танцую мой русский, смертельно рискованный танец, на невидимых нитях между сердцами людей… А все гитлерята хотели бы сделать планету ограбленной, её опутав со всех сторон нитями проволоки концлагерной, как пиночетовский стадион… Я стоял на скромном австрийском кладбище в местечке Леондинг над могилой, усаженной заботливо розовыми геранями.

Кто знает, может быть, когда крошка Адольф появился на свет, отец ворчливо говорил матери: «Судя по всему, и этот долго не протянет…» Может быть, Адольф, подсознательно запомнивший эти разговоры, уверовал в свою исключительность, когда выжил?

Но думаю, что разгадка его озлоблённости в другом. Бардак в любой стране грозит обвалом хотя бы тем, что в чреве бардака порой и мягкотелым либералам с приятцей снится сильная рука. Потом, как будто мыслящую кильку, за мягкотелость отблагодаря, она берёт их, тёпленьких, за шкирку и набивает ими лагеря.

И Гитлер знал всем либералам цену. В социализм поигрывая сам, он, как циркач, вскарабкался на сцену по вялым гинденбурговским усам. Вот он у микрофона перед чернью, и эхо отдаётся в рупорах, и свеженькие свастики, как черви, танцуют на знамёнах, рукавах. Вот он орёт и топает капризно с Европой покорённой в голове, а за его плечами - Рем, как призрак, мясник в скрипучих крагах, в галифе.

Рем думает: «Ты нужен был на время… Тебя мы скинем, фюреришка, прочь…» И бликами огня на шрамах Рема играет эта факельная ночь. И, мысли Рема чувствуя спиною, беснуясь внешне, только для толпы, решает Гитлер: «Не шути со мною… На время нужен был не я, а ты…» А Рем изображает обожанье, не зная, что его, как гусака, такой же ночью длинными ножами прирежет многорукая рука.

В объятия этого покинутого почти всеми, одинокого несчастного человека отрепетированно бросилась не предавшая своего возлюбленного даже в момент крушения его великих идей Кларетта Петаччи с такими же жилеточными слезами… - Какой позор, - вырвалось у итальянского знаменитого режиссера, и все члены жюри Венецианского кинофестиваля года наполнили возмущёнными возгласами маленький просмотровый зал.

Яростно рыча и размахивая трубкой, из которой, как из маленького вулкана, летел пепел, западногерманский писатель Гюнтер Грасс пo-буйволиному пригнул голову с прыгающими на носу очками и усами, шевелящимися от гнева: - Резолюцион! Похожий на седоголового пиренейского орла, который столько лет, вцепившись кривыми когтями в мексиканские кактусы, горько глядел через океан на отобранную у него Испанию, Рафаэль Альберти сказал: - Это не просто пахнет фашизмом.

Это воняет им. Это опасное дерьмо, потому что его будут есть и плакать, - сказал я. За снятие фильма с фестиваля голосовали только трое иностранцев, исключая Эрику Йонг. Но Грасс не потерял своей буйволиности. Окончательный текст резолюции, в котором почти не осталось ни одного моего слова, был изящно краток, как персидская стихотворная миниатюра: «Мы, члены жюри Венецианского кинофестиваля, стоя на принципах свободы искусства, включающей неподцензурность, единодушно выражаем свой нравственный протест сентиментальной героизации фашизма в фильме «Кларетта», хотя мы и не запрещаем его показ на фестивале».

И вдруг я понял, что резолюция и в этом виде не будет подписана. Теперь мне стало ясно всё. Резолюция не была подписана. В день рождения Гитлера под всевидящим небом России эта жалкая кучка парней и девчонок не просто жалка, и серёжка со свастикой крохотной - знаком нациста, расиста - из проколотой мочки торчит у волчонка, а может быть, просто щенка.

Он, Васёк-полупанк, с разноцветноволосой и с веками синими Нюркой, у которой в причёске с такой же кустарненькой свастикой брошь, чуть враскачку стоит и скрипит своей чёрной, из кожзаменителя курткой. Соблюдает порядок. На пушку его не возьмёшь. Он стоит посреди отягчённой могилами братскими Родины. Инвалиду он цедит: «Папаша, хиляй, отдыхай… Ну чего ты шумишь?

Мы, папаша, с индусами дружим… Сплошное бхай-бхай! Что позволило им, а верней, помогло появиться, что позволило им ухватиться за свастику в ней? Тротуарные голуби что-то воркуют на площади каркающе, и во взгляде седого комбата - отеческий гнев, и глядит на потомков, играющих в свастику, Карбышев, от позора и ужаса заново обледенев… Но есть имена, на которые сама история налагает после их смерти своё «фуку», чтобы они перестали быть именами. Имя этого человека старались не произносить ещё при его жизни - настолько оно внушало страх.

Но пространство в центре оставалось пустым, как будто там стоял неожиданно возникший «сам», нахохлясь, как ястреб, в пальто с поднятым воротником, и с полей его низко надвинутой шляпы медленно капали на паркет бывшие снежинки, отсчитывая секунды наших жизней… Через много лет, после того, как человека-ястреба расстреляли, она по ныне полузабытому выражению «сошлась» с валютчиком Рокотовым, который затем тоже был расстрелян. Так, размахивая клеёнчатым портфелем, московская школьница вошла в историю из-за своих слегка толстых ног - не чересчур, но именно слегка… Семьдесят, если я помню, седьмой.

Мы на моторках идём Колымой. Ночь под одной из нечаянных крыш. А в телевизоре - здрасьте! Глаза протру - я в своём ли уме: «Неделя Франции» на Колыме! С телеэкрана глядит Азнавур на общежитие - бывший БУР. Стоит ли, слушая Далиду, помнить овчарок на поводу? Но забываются слишком легко трупы ЗК под Жильбера Беко. А мне не сладка почему-то в гостях морошка, взошедшая на костях, и лимонад из колымской воды ещё сохраняет привкус беды… И я пребываю в смертельной тоске, когда над зеркальцем в грузовике колымский шофёр девятнадцати лет повесил убийцы усатый портрет, а рядом - плейбойские гёрлс голышом, такие, что брюки встают шалашом.

Ты бы мне клёвые джинсы достал…» Опомнись, беспамятный глупый пацан, - колёса по дедам идут, по отцам. Колючая проволока о былом напомнит, пропарывая баллон. В джинсах любых далеко не уйдёшь, ибо забвенье истории - ложь. Тот, кто вчерашние жертвы забудет, может быть, завтрашней жертвой будет.

Переживаемая тоска - как пережимаемая рука рукой противника ловкого тем, что он избегает лагерных тем. Пожалте, стакашек, пожалте, котлет. Для тех, кто не думает, - прошлого нет. Какие же всё-таки вы дураки, слепые поклонники сильной руки, ведь эта рука, сжимаясь в кулак, таких же, как вы, загоняла в ГУЛАГ. Поёт на экране Мирей Матьё. Колымским бы девкам такое шмутьё - они бы сшмаляли не хуже её!

Трещит от локтей в общежитии стол. Противник со мной продолжает спор. Не может он мне доказать что-нибудь, а хочет лишь руку мою перегнуть. Так что ж ты ослабла, моя рука, как будто рука доходяги зека? Но с хрустом сквозь стол прорастают вдруг тысячи синих, костлявых рук, как вечномерзлотность, они холодны.

У них под ногтями земля Колымы. Они вцепляются в руку того, кто слышать не хочет о них ничего, и гнут под куплеты парижских актрис почти победившую руку - вниз. Но на Колыму попадали разные люди, и не только невинные… Около остановленной на перерыв золотопромывочной драги, над которой развевалось переходящее Красное знамя, на траве, рядом с другими рабочими, сидел старичок в латаном ватнике, ещё крепенький, свеженький, с весёленькой бородавкой на кончике носа.

Хиба ж я туды людей запихивал - я ж тильки дверь у той душегубки захлопывал… - К сожалению, наш лучший бригадир, - мрачно шепнул мне начальник карьера. Наконец нашли выход - премировали его путевкой в Гагру, а знамя заместителю вручили… Такой коленкор… Предатель молодогвардейцев - нет, не Стахович, не Стахевич - теперь живёт среди индейцев и безнаказанно стареет. Владелец грязненького бара под вывеской: «У самовара», он существует худо-бедно, и все зовут его «Дон Педро».

Он крестик носит католический. Его семейство увеличивается, и в баре ползают внучата - бесштанненькие индейчата. Жуёт, как принято здесь, бетель, он, местных пьяниц благодетель, но, услыхав язык родимый, он вздрогнул, вечно подсудимый. Он руки вытер о штаны, смахнул с дрожащих глаз блестинку и мне суёт мою пластинку «Хотят ли русские войны? Как вы нашли меня, иуду? Что вам подать? Несу, несу… Хотите правду - только всю? Вам заводную ручку в sulo втыкали, чтобы кровь хлестнула?

Вам в пах плескали купороса? По пальцам били doloroso? Я выдавал сначала мёртвых, но мне сказали: «Без увёрток! Электропровод ткнули в ухо. Лишь правым слышу. В левом - глухо. Всех предал я, дойдя до точки, не разом, а поодиночке.

Что мог я в этой мясорубке? Я - traidor Олега, Любки. Ошибся в имени Фадеев… Но я не из шпиков-злодеев. Я поперёк искромсан, вдоль. Не я их выдал - моя боль…» Он мне показывает палец, где вырван был при пытке ноготь, и просит он, беззубо скалясь, его фамилии не трогать.

Пусть думают, что я - мертвец. За что им эта verguenza? Я сказал: - Ребята, как я завидую вам, потому что вы так уверены в себе. Цупа пригладил рыжие вихры и произнёс голосом уже не пионера, а пионервожатого: - Как сказал Короленко: «Человек создан для счастья, как птица для полёта».

Мы, пионеры седьмого класса «б» й школы, единодушно осуждаем поведение нашего одноклассника Жени Евтушенко и думаем, что надо поставить вопрос о его дальнейшем пребывании в пионерской организации… - Ну почему единодушно? Зал, только что аплодировавший Цупе, теперь так же бурно зааплодировал писателю. Величественная грудь представительницы гороно облегчённо вздохнула.

Фадеев снова ввинтил кончики пальцев в свои белоснежные виски… Мой старший сын ковёр мурыжит кедом. Он мне, отцу, и сам себе - неведом. Кем будет он? В шестнадцать лет он сам - ещё не найденный ответ. Мой старший сын стоит на педсовете, мой старший сын - мой самый трудный сын, как все на свете замкнутые дети, - один.

Он тугодум, хотя смертельно юн. Есть у него проклятая привычка молчать - и всё. К нему прилипла кличка «Молчун». Но он в молчанье всё-таки ершист. Он взял и не по-нашему постригся, и на уроке с грозным блеском «фикса» учительница крикнула: «Фашист! О, если бы из гроба встал Ушинский, он, может быть, её назвал фашисткой… Но надо поспокойней, наконец. Я здесь необъективен. Я отец. Мой старший сын - он далеко не ангел.

Как я писал: «застенчивый и наглый», стоит он, как побритый дикобраз, на педсовет не поднимая глаз. Молчун, ходящий в школьных стеньках разиных, стоит он антологией немой ошибок грамматических и нравственных, а всё-таки не чей-нибудь, а мой. Мне говорят с печалью на лице: «Есть хобби у него - неотвечайство. Ну отвечай же, Петя, приучайся! Заговори хотя бы при отце! У вас глухонемой какой-то сын. В нём - к педагогам явная недобрость. Позавчера мы проходили образ Раскольникова… Вновь молчал, как сыч… Как подойти к такому молчуну?

Ну почему молчал ты, почему? Вы видите теперь - нам каково? Вы видите, какой ваш сын? И правда, вдруг увидел я его. Унёс он молчаливо сквозь толпу саднящую ненайденность ответа и возрастные прыщики на лбу. И я молчун, хоть на слово и хлёсток, молчун, который мелет без конца, зажатый, одинокий, как подросток, но без отца… У меня есть ещё два сына - Саша и Тоша.

Тоша плохо отсасывал молоко, не рос, лежал неподвижно. Родничок на его голове не закрывался. В наш дом вошло зловещее слово «цитомегаловирус». Однажды рано утром Джан затрясла меня за плечо с глазами, полными счастливых слёз: - Посмотри! А одна дама, бывшая заведующая отделом знамён в магазине «Культтовары» на улице го Октября, пришедшая узнать, не нужна ли нам «домоправительница» - она именно так и сказала, избегая унизительного, по её мнению, слова «домработница», - трагически воздела руки, увидев Тошины гимнастические сооружения и кольца, ввинченные в потолок: - Простите меня, но это же средневековая камера пыток.

Поднять бы и Петю, и Сашу, и Тошу, на мам не свалив, но если чужих, неизвестных мне, брошу, я брошу своих. Поднять бы сирот Кампучии, Найроби, спасти от ракет. Детишек чужих, как чужого народа, нет. Поднять бы мальцов из Аддис-Абебы, всем дать им поесть, шепнуть зулусёнку: «Хотелось тебе бы Шекспира прочесть?

Заманчив проект социального рая, но полная стыдь, всех в мире детишек усыновляя, своих запустить. Глобальность порой шовинизма спесивей. Я так ли живу? Обнять человечество - это красивей, чем просто жену. Я занят планетой, раздрызган, раскрошен.

Не муж - срамота. Свой сын, если он позаброшен, - он брошен. Он - как сирота. Должны мы бороться за детские души, должны, должны… Но что, если под поучительской чушью в нас нету души? Учитель - он доктор, а не поучитель, и школа - роддом. Сначала вы право учить получите - учите потом. Должны мы бороться за детские души, но как? Отвратно игрушечное оружье в ребячьих руках. Должны мы бороться за детские души прививкой стыда, чтоб не уродились ни фюрер, ни дуче из них никогда.

Но прежде чем лезть с поучительством грозным и рваться в бои за детские души - пора бы нам, взрослым, очистить свои… В году в городе Сент-Пол, штат Миннесота, я читал стихи американским студентам на крытом стадионе, стоя на боксёрском ринге, с которого непредусмотрительно были сняты металлические стойки и канаты. Так во мне начался фильм «Детский сад» - от удара по старому надлому.

С моего первого надлома по ребру я больше всего ненавижу фашистов и спекулянтов. Бьют по старому надлому, бьют по мне - по пацану, бьют по мне - по молодому, бьют по мне, почти седому, объявляя мне войну. Бьют фашисты, спекулянты всех живых и молодых, каблучищами таланты норовя пырнуть под дых. Бьют по старому надлому мясники и булочники. Бьют не только по былому - бьют по будущему. Сотня чёрная всемирна. Ей, с нейтронным топором, как погром антисемитский, снится атомный погром. Под её ногами - дети.

В них она вселяет страх и террором на планете, и террором в небесах. По идеям бьют, по странам, топчут нации в пыли, бьют по стольким старым ранам исстрадавшейся земли. Но среди любых погромов, чуждый шкворню и ножу, изо всех моих надломов я несломленность сложу. Ничего, что столько маюсь с чёрной сотнею в борьбе. Не сломался… Не сломаюсь от надлома на ребре! Но ни одно из них им не нравится, ибо не похоже на их лица… И слава богу, что не похоже… Стояла редкая для Чили снежная зима го, и над домом Пабло Неруды, похожим на корабль, с криками кружились чайки, перемешанные с тревожным предупреждающим снегом… Есть третий выбор - ничего не выбрать, когда две лжи суют исподтишка, не превратиться в чьих-то грязных играх ни в подхалима, ни в клеветника.

Честней в канаве где-нибудь подохнуть, чем предпочесть сомнительную честь от ненависти к собственным подонкам в объятия к чужим подонкам лезть. Интеллигенту истинному срамно, гордясь незавербованной душой, с реакцией своей порвав рекламно, стать заодно с реакцией чужой. В проектном решении, по которому осуществляются монтажные работы, подробно указано количество и тип всех составляющих, их соединение и другие особенности.

Поэтому рекомендуем заказывать его у профессионалов. Материал изделий — не просто бетон, а фибробетон. Он более прочный и стойкий к нагрузкам или повреждениям. Края канала усиливаются стальными насадками, а сверху лоток накрывается водоприемной чугунной решеткой, что пропускает стоки внутрь и задерживает мусор вне системы, либо глухой чугунной крышкой в случае использования лотков в качестве коммуникационных.

Если необходима помощь с подбором лотков или подготовкой профессионального проектного решения - обращайтесь! Менеджеры Стандартпарк с радостью ответят на Ваши вопросы, проконсультируют. Главная Каталог Поверхностный водоотвод Линейный водоотвод. Лотки бетонные Max DN Водоотводные лотки серии Max с гидравлическим сечением DN предназначены для сбора и отведения поверхностных стоков на территориях с высокими нагрузками до 90 тонн.

Каталоги для скачивания. Фото с объектов. Класcы нагрузки:. АЗС, автомойки, промышленные зоны, складские комплексы, автопредприятия. Благоустройство городов, автомобильные дороги, трансопртные развязки, искусственные сооружения, складские комплексы,причалы и порты. Объекты с особо тяжелыми нагрузками на дорожное покрытие. Аэропорты, контейнерные терминалы.

Тип лотков :. Выбрать Каскадные лотки Лотки с уклоном. Лотки водоотводные бетонные BetoMax DN каскадом h под решетку кл. Лотки водоотводные бетонные BetoMax DN с внутренним уклоном h под решетку кл.